Помогаем зависимым
и их семьям

ОБЪЕКТИВНАЯ ИНФОРМАЦИЯ О РЕАБИЛИТАЦИИ ЗАВИСИМЫХ ОТ АЛКОГОЛЯ И НАРКОТИКОВ


Мы свяжемся с Вами и проконсультируем,
как помочь себе и своим близким
справиться с зависимостью.

Алкоголизм есенина

26. Есенин в санаторном отделении клиники. Его побег из санатория. Доктор А. Я. Аронсон. Диагноз болезни Есенина. Его отъезд в Ленинград

На дворе уже стоял морозный декабрь 1925 года, столица жила полной жизнью. В домах и учреждениях работало паровое отопление, сугробы снега увозили на грузовиках, кое-где, особенно на Тверской, перед магазинами тротуар посыпали песком. Горожане ходили одетые в зимние шубы и пальто. На улицах появились в своих бросающихся в глаза костюмах продавщицы «Моссельпрома» с красивыми лоточками. Правительство ставило на ноги советский червонец, а банда валютчиков все еще кружилась на Ильинском бульваре вокруг памятника-часовни павшим воинам Плевны, взвинчивая цены на доллары, стерлинги, царские золотые десятирублевки, подставляя ножку нашему червонцу и ловко зарабатывая на хлебном займе. В народившихся, как грибы после дождя, ночных ресторанах и кабаре процветали дивы с крошками собачками, обезьянками, а нэпачи, растратчики, спекулянты купали их в золоте,— фигурально, а реально, как когда-то замоскворецкие купчины,— в наполненных шампанским ваннах. Открывались клубы, где играли в рулетку, и крупье с прилизанными волосами, с пробритыми проборами, восседали, как боги, и громким голосом четко объявляли:

«Игра сделана! Ставок больше нет!». В те дни возвращались с фронтов гражданской войны истинные сыны республики — бойцы и командиры, своей грудью отстоявшие родину от четырнадцати держав. Эти достойные люди с презрением смотрели на круговорот жадных людишек, перед которыми маячил мираж обогащения.

Клинику на Большой Пироговской возглавлял выдающийся психиатр П. Б. Ганнушкин. Он был создателем концепции малой психиатрии и основоположником внебольничной психиатрической помощи. В его клинике впервые был открыт невропсихиатрический санаторий, где и находился Есенин.

Я приехал в клинику в тот час, когда прием посетителей закончился, и ассистент Ганнушкина доктор <257>А. Я. Аронсон объяснил, что у Есенина уже было несколько посетителей, он волновался, устал, и больше никого к нему пускать нельзя. Я попросил доктора передать Сергею записку. Аронсон обещал это сделать и посоветовал приехать в клинику через три дня, чуть раньше приема посетителей, чтобы первым пройти к Есенину. Через два дня я зашел по делам в «Мышиную нору» и глазам своим не поверил: за столиком сидел Сергей, ел сосиски с тушеной капустой и запивал пивом. Разумеется, я поинтересовался, как он попал сюда.

— Сбежал! — признался он, сдувая пену с кружки пива.— Разве это жизнь? Все время в глазах мельтешат сумасшедшие. Того и гляди сам рехнешься.

Я спросил, как же он мог уйти из санатория. Оказалось, просто: оделся, пошел гулять в сад, а как только вышла из подъезда первая группа посетителей, пошел с ними, шагнул в ворота и очутился на улице.

Он плохо выглядел, в глазах стояла тусклая синева, только говорил азартно. Может быть, обрадовался свободе?

— Сейчас один толстомордый долбил мне, что поэты должны голодать, тогда они будут лучше писать,— сказал он.— Ну, я пустил такой загиб, что он сиганул от меня без оглядки!

— Я, Сережа, кое-что из наших разговоров записываю. Это запишу.

— А мои загибы тоже записываешь?

— Я их и так помню!

Желая его развеселить, я вспомнил, как он, выступая на Олимпиаде в Политехническом музее, читал «Исповедь хулигана» и дошел до озорных строк. Шум, крик, свист. Кто-то запустил в Есенина мороженым яблоком. Он поймал его, откусил кусок, стал есть. Слушатели стали затихать, а он ел и приговаривал: «Рязань! Моя Рязань!» Дикий хохот! Аплодисменты!

Смеясь, Сергей напомнил мне: когда в консерватории по той же причине не дали ему читать «Сорокоуст», Шершеневич, как всегда, закричал во все горло, покрывая шум: «Меня не перекричите! Есенин все дочитает до конца!» Крики стали утихать, и кто-то громко сказал:

— Конечно, не перекричишь! Вы же — лошадь, как лошадь.

Наверно, с полчаса мы вспоминали курьезные случаи <258>прошлого, потом из часов выскочила кукушка и прокуковала время. Сергей сказал, что ему нужно идти. Я проводил его до дверей и увидел, как капельки пота выступили на его лбу.

Потом писали, что в санатории Есенин поправился и чувствовал себя хорошо. Не верю! Нужно быть нечутким, чтобы не видеть того трагического надлома, который сквозил в каждом жесте Сергея. Нет, санаторий не принес ему большой пользы! И это подтвердилось через несколько дней.

Ко мне пришел домой врач А. Я. Аронсон. Он был взволнован, озабочен, но говорил, осторожно подбирая слова. За эти дни он обошел все места, где, по мнению родственников, друзей и знакомых Есенина, мог он находиться. Меня доктор не мог застать ни дома, ни в клубе Союза поэтов, ни в «Мышиной норе». Есенин ушел из санатория клиники самовольно, а это может привести к большой беде. Я спросил, чем, собственно, болен Сергей. Доктор объяснил: что профессор Ганнушкин поставил точный, проверенный на больном диагноз: Есенин страдает ярко выраженной меланхолией.

Впоследствии я узнал, что в переводе с греческого это слово значит — «черная желчь», которой древнегреческие врачи объясняли возникновение этой болезни. Меланхолия — психическое расстройство, которому сопутствует постоянное тоскливое настроение. Поэтому любые размышления больного протекают как бы окрашенными в черный цвет. Очень часто появляются бредовые идеи, особенно касающиеся самообвинения в поступках, о которых другой человек и не вспоминает. Но самое опасное это то, что меланхоликов типа Есенина мучает навязчивая мысль о самоубийстве. Естественно, все это усиливается во время одиночества.

Однако я хочу предостеречь читателя от тех мемуаристов, которые пишут, что Есенин неоднократно покушался на самоубийство. Если бы так было, про это, безусловно, знали бы сестры Есенина Катя и Шура, Галя Бениславская, Вася Наседкин. Это стало бы известно мне и другим. Нет! Покушение на самоубийство в «Англетере», подстегнутое одиночеством, было единственным и трагическим. Предостерегаю читателя и от тех мемуаристов, которые приписывают решение Сергея покончить с собой тому, что он попал в пятый номер «Англетера», где несколько лет <259>назад жил вместе с Дункан. Вот, дескать, пробудившаяся тоска по Изадоре и дала толчок к его погибельному шагу. Но, во-первых, известно, что Дункан и Есенина очень быстро перевели в другой номер, потому что пятый оказался очень холодным (И. Шнейдер. Встречи с Есениным. М., «Советская Россия», 1965, стр. 45.).

А, во-вторых, после приезда из-за границы у Есенина от чувства к Изадоре ничего не осталось. Иначе мы прочитали бы о ней в его стихах. А ведь уже были циклы стихов, навеянные А. Л. Миклашевской, «Персидские мотивы» — Шаганэ Тальян, поэма «Анна Онегина» — Лидией Кашиной.

Нелишне привести и разговор Есенина с Галей Бениславской осенью 1923 года, о чем она пишет в своих «Воспоминаниях»:

«Говорил (Есенин. — М. Р.) также о своем отношении к ней (Дункан. — М.Р.):

— Была страсть и большая страсть. Целый год это продолжалось. А потом все прошло и ничего не осталось, ничего нет. Когда страсть была, ничего не видел, а теперь! боже мой, какой же я был слепой?! Где были мои глаза? Это, верно, всегда так слепнут. »

— Извините,— сказал я Аронсону, — для чего вы ищете Сергея Александровича?

— Я хочу его уговорить вернуться в санаторий и пройти весь курс лечения, который предписан профессором. Об этом же прошу всех, кто с ним может увидеться.

Я сказал, где в последний раз встретился с Есениным, как протекала беседа и как он вел себя.

— Вот видите! — воскликнул врач.— Сергею Александровичу противопоказано одиночество. Он нуждается в общении, поддержке. Если он останется на некоторое время один, это может привести к прискорбному шагу.

— Скажу вам правду, доктор,— решил я говорить начистоту.— Сергей Александрович покинул ваш санаторий потому, что ежедневно видел сумасшедших, и к тому же многие из них покушались на самоубийство.

— Это верно! — признался Аронсон.— Мы очень неудачно выбрали для него комнату. Все время мимо нее проходили больные, служащие, посетители. Теперь нам представляется возможность дать Сергею Александровичу <260>изолированную комнату,— И спросил: — Вы не знаете, где сейчас он может находиться?

Я посоветовал наведаться к Софье Андреевне Толстой, у которой (по словам Сергея) находились его вещи. Я дал Аронсону адрес, он оставил мне домашний и служебный телефоны, прося позвонить ему, если узнаю о местопребывания Есенина.

Я излагаю все это подробно, так как мемуаристы, пишущие о последнем годе жизни Сергея и об его пребывании в Ленинграде, приписывают Есенину всяческие психические заболевания, вплоть до мании преследования или галлюцинации, чего при меланхолии, или, как ее теперь называют, депрессии, не бывает. (Кстати, теперь термин «мания преследования» устарел.)

Диагноз болезни Есенина, сделанный таким авторитетным психиатром, каким являлся профессор Ганнушкин, проясняет всю картину поступков Сергея, которые произошли в ленинградской гостинице «Англетер». С вечера он был один. Ночью Сергей стучался в дверь номера своих хороших друзей Устиновых, но они крепко спали. А Вольф Эрлих, которому Есенин передал накануне свое стихотворение «До свиданья, мой друг, до свиданья. » прочитал его только на следующий день, после смерти Сергея. По совести: будь Сергей в Москве, никогда, никогда бы его не оставили в одиночестве да еще на весь вечер и на всю ночь.

Чтобы помочь доктору Аронсону поговорить с Есениным, я позвонил по телефону всем имажинистам и знакомым Сергея, но за последние дни никто его не видел. Оставался Мариенгоф, у которого телефона дома не было. Я знал, что он с женой навещал Сергея, когда тот находился в невропсихиатрическом санатории. Я пошел в Богословский переулок.

Двери открыла теща Мариенгофа — маленькая, низенькая, тщедушная, но очень симпатичная старушка. Она вызвала ко мне Мариенгофа, а потом сказала, что уходит в магазин, и чтобы он присмотрел за сынишкой Киром. Анатолий повел меня в свою комнату, и я увидел, что в уголке за небольшим круглым столом сидит Есенин. Был он очень бледен, его волосы свалялись, глаза поблекли. Я поздоровался, он ответил улыбкой. Я только сел <261>на стул, как закричал Кир. Мариенгоф вскочил и побежал к сынишке.

— Мотя! — позвал меня Сергей.

Я подошел к нему и спросил:

— Ты опять собираешься в Константинове?

— Нет, подальше! — он обнял меня и поцеловал. — Я тебе напишу письмо или пришлю телеграмму,— добавил он.

Вернулся Мариенгоф, лицо у него было светлое: он очень любил своего Кирилку.

Я поговорил с Анатолием о выступлении в «Лилипуте», попрощался с Есениным. Анатолий пошел меня провожать. Я спросил, был ли у него доктор Аронсон, он ответил, что заходил.

— Воспользуйся подходящей минутой, Толя, потолкуй с Сережей!

— Он и слышать не хочет о санатории,— ответил Мариенгоф.

— Ему же дадут изолированную комнату.

— Все равно флигель сумасшедших отовсюду виден.

Это был последний раз, когда я видел Есенина.

В издательстве «Современная Россия» я разговаривал с Грузиновым, когда туда зашел Василий Наседкин, в то время уже муж старшей сестры Есенина — Кати. От него мы узнали, что Сергей уехал в Ленинград к Вольфу Эрлиху и собирается там редактировать госиздатовский журнал. Вася сказал, что он скоро поедет к Есенину, с которым договорился сотрудничать в том же журнале.

Меня немного обескуражило, что Есенин поехал к Вольфу Эрлиху. После приезда Есенина из-за границы, когда еще не сгущались грозовые тучи над «Орденом имажинистов», трио «воинствующих имажинистов» разговаривало со мной о затеваемом ими журнале, а потом посылало мне письма по поводу материала.

Что же представляли из себя эти три «воина» имажинизма? Григорий Шмерельсон был тщедушный, низенький, ершистый. Еще живя в Нижнем Новгороде, он выступал со своими стихотворениями. Одно из них начиналось так:

Когда Есенин прочитал эти строчки, он хохотал:

— Ох, сукин кот! — приговаривал он.— Ох, сукин кот! Вот и купи его за рупь двадцать!

Вольф Эрлих был честнейшим, правдивым, скромным юношей. Он романтически влюбился в поэзию Сергея и обожал его самого. Одна беда — в практической жизни он мало понимал. «Милый мальчик»,— говорил о нем Есенин, и, пожалуй, лучше не скажешь!

Из трех «воинствующих» ленинградцев человеком с волей, со знанием жизни был Владимир Ричиотти. Моряк со знаменитой «Авроры», он в числе других брал приступом Зимний дворец, воевал на фронтах гражданской войны. Он любил поэзию Есенина, мог, когда нужно, постоять за него, однако в стихах бросал задорный вызов:

Ни к чему мне Сергей Есенин,

Ричиотти не меньший черт!

Вл. Ричиотти. Осьмины. Л., стр. 9.

Я дал Владимиру Ричиотти телеграмму, прося ни на минуту не оставлять Есенина одного. Увы! Телеграмма вернулась обратно с пометкой: «Адресат выбыл».

Главная болезнь

Может быть, излишне пристрастно современники и последующие биографы писали о хроническом алкоголизме, которым страдал поэт. Но, как говорится, из песни слова не выкинешь.

Может быть, излишне пристрастно современники и последующие биографы писали о хроническом алкоголизме, которым страдал поэт. Но, как говорится, из песни слова не выкинешь. Симптомы этого недуга многих талантливых людей чётко просматриваются у Есенина, начиная с 25-летнего возраста.

Друг мой, друг мой,

Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

То ли ветер свистит

Над пустым и безлюдным полем,

То ль, как рощу в сентябрь,

Осыпает мозги алкоголь.

В немецком городе Висбадене в1923 году по просьбе и настоянию Айседоры Дункан Есенина осматривает врач, который сообщает ей, что положение серьёзное, что нужно прекратить пить, по меньшей мере, на два-три месяца, иначе у неё на попечении окажется маньяк.

Есенин уже тогда страдал выраженным (по словам современников) нервным расстройством. Отмечался серый цвет лица, синева губ и частые приступы сильного эмоционального возбуждения. По воспоминаниям современников последние годы Сергей Есенин производил впечатление человека, состоящего как бы из нескольких частей, плохо смонтированных между собой. Это было видно в его движениях и даже в те дни, когда он был трезв. Двигался он как-то робко, неумело, неисправно, как будто не был уверен, что сможет, например, поднять руку, когда захочет.

Специалисты-аналитики утверждают, что плохая координация движения — типичное явление при начале «делириум тремонс» -алкогольного тремора, которым Есенин тогда уже, несомненно, страдал.

На мой взгляд, по-своему знаменито стихотворение «Годы молодые с забубенной славой…», написанное примерно за год до смерти. И вот как об этом сообщается в литературных источника. Когда в Кремлевской больнице его навестили поклонницы, поэт произвёл на них гнетущее впечатление. «Он не читал его, он хрипел, рвался изо всех сил с больничной койки, к которой он был словно пригвождён, и бил жёсткую кровать забинтованной рукой. Перед нами был не поэт, читающий стихи, а человек, который рассказывал жуткую правду своей жизни, который кричал о своих муках. Ошеломлённые, подавленные, мы слушали его хрип, скрежет зубов, неистовые удары рукой по кровати и боялись взглянуть в эти некогда синие, теперь поблекшие и промокшие глаза». — …наклонились и хрипят: «Эх ты, златоглавый, Отравил ты сам себя горькою отравой…»

В один из приездов Есенина на Кавказ главный редактор газеты «Бакинский рабочий» П.И.Чагин обеспечил его госпитализацию в терапевтическое отделение М.Зусмана для лечения от алкоголизма. Есенин лежал на втором этаже, среди инфарктников, потому что там наилучшие условия. Но к вечеру он опускал вниз веревочку, а поклонницы привязывали к ней бутылку. Ночью поэт пил, днем бузил. А рядом чуть ли не помирали соседи по палате. Это продолжалось пять или шесть дней. В итоге пришлось его выписывать, а в истории болезни появилась запись: «Выписан за дурное поведение».

Симптомы собственной роковой болезни поэт блестяще изложил в поэме «Черный человек». У Есенина с этой поэмой сложились особые отношения. Он никак не мог выпустить ее в свет. Написал в 1923 году за границей, по возвращении читал друзьям, но в печать так и не отдал. В ноябре 1925 года переписал.

«Поэма эта, — утверждает А. Марченко, — больше, чем литература, это — высший суд художника над самим собой (в пушкинском, высоком смысле этого слова). Не печатая, нося в себе, поэт отдалял, оттягивал тот самый предопределенный, предсказанный ему день, когда он должен будет дать ответ за то, что, «торопясь» и «нервничая», дал меньше, чем мог бы дать» .

Заслуживает внимания воспоминание одного из современников: «Я дважды заставал его пьяным в цилиндре и с тростью перед большим зеркалом и с непередаваемой нечеловеческой усмешкой разговаривавшим со своим двойником-отражением или молча наблюдавшим за собою и как бы прислушивающимся к самому себе» . Поэма была опубликована уже после смерти Сергея Есенина.

Напишите нам
Напишите нам




Меню